Когда я за одну ночь прочитала книгу Анны Долгаревой «Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые записки», то долго не могла прийти в себя. Не потому, что не выспалась, просто была ошарашена искренностью автора, историями людей, которые живут и погибают на многострадальной земле Донбасса. В тот момент мне очень захотелось узнать об Анне больше. И я узнала, встретившись с ней у нас в Горном Алтае. И это снова было потрясение – сколько в ней оказалось хрупкости, молодости, мудрости и глубокой печали…
Итак, моя собеседница – поэтесса, журналист, военный корреспондент, член Союза писателей России Анна Долгарева.
– Анна, вы приехали на Алтай впервые?
Раньше была здесь со студентами Алтайского государственного института культуры. Преподаватели режиссерского факультета организовали летнюю творческую лабораторию. Мы в течение недели находились в живописной долине, ребята ставили этюды, я написала стихи к финальному спектаклю. Много ходила пешком, смотрела на эту удивительную красоту, она запала в душу. Та поездка оставила потрясающие впечатления. А в этом году поэтесса из Чемала Анастасия Бриг написала: «Приезжай ко мне, будем есть пельмени и смотреть на алтайские виды». Я подумала, что это прекрасная идея, и рванула сюда.
– Что за время пребывания в республике удалось увидеть и понять?
Путешествую без машины, так что куда могу дойти ногами, туда и двигаюсь. Останавливаюсь, наблюдаю, снимаю, думаю, хожу вдоль Катуни, смотрю на камни, воду, горы… Для меня ходьба в одиночестве – лучшая медитативная практика и способ ознакомиться с этими местами.
– Давайте поговорим о вашей профессиональной деятельности. С 2015-го вы работаете в зоне специальной военной операции в качестве военного журналиста. Насколько изменилась специфика работы с тех пор?
Очень сильно. В 2015-м можно было спокойно снимать в пятидесяти метрах от вражеских позиций. Сейчас такой расклад почти невозможен. К тому же раньше была, условно говоря, «казацкая вольница непризнанных республик», а теперь все проходит через жесткие правила. С одной стороны, мешают вражеские дроны, с другой – бюрократы, которые переживают за жизнь журналистов и опутывают их сетями всевозможных согласований. Но и в таких условиях периодически находится место подвигу. Например, во время последней командировки мне удалось проехать в Красноармейск, который технически был освобожден еще в декабре, но по факту бои шли буквально под городом. Потом мы попытались повторить тот же финт в Херсонской области – в месте, которое называют «голая пристань». Город вроде бы открытый: заезжай кто хочет, но на свой страх и риск. За нами тогда погнался дрон, мы чудом ушли под сетку, заехали, а он взорвался прямо над нами в этой сетке.
В командировке я была в мае еще до того, как начался бензиновый кризис. По состоянию здоровья три последних месяца работала дистанционно с накопившимися материалами, уже скоро снова собираюсь ехать в Донбасс. Насколько я знаю, ситуация с дронами и бензином стала очень сложной. Видимо, эта командировка будет непростая.
– Страшно?
Во всяком случае думаю, книгу стихов надо будет сдать в печать до того, как я туда поеду.
– Вы уже много лет работаете в качестве военкора. В профессию вас привела личная трагедия – потеря близкого человека. Вы сильно изменились за это время?
По сути, в 26 лет, уезжая на войну, я была ребенком – технически с высшим образованием и опытом работы, а практически глубоко несоциализированным, застрявшим в подростковом бунте и достаточно эксцентричным. С тех пор стала более взрослой, похожей на тех, с кем нормально взаимодействуешь в социуме, а не на ученика старшей школы.
– А цинизм и жесткость появились? Говорят, там это как защитный механизм.
Сначала я думала, что у меня никогда не «отрастет» этот пресловутый цинизм, который я замечала у сотрудников крупных каналов. Каждый выезд был огромным потрясением, особенно когда работала с людьми, потерявшими близких, дом. Цинизм появился потому, что, пропустив через себя определенное количество трагедий, поняла: если это продолжится, просто сойду с ума. Потом внутри как будто включился фильтр, и гибель незнакомых людей в какой-то момент уже не трогала так сильно. Круг тех, кому ты по-настоящему сочувствуешь, сужается до тех, с кем непосредственно взаимодействуешь. При этом я пока не потеряла способности сопереживать тем, с кем разговариваю. Если ее потеряю, наверное, стану профнепригодной. И боюсь, такой момент может наступить, нервы уже на пределе.
– Получается, поездки на Алтай дают вам «заземление»? Перефразируя название вашей книги, здесь вы «женщина, а не фотоаппарат».
Не хочу сводить все к гендерной принадлежности. В детстве мне часто говорили: «Ты же девочка», «Сложи игрушки», «Ты не умеешь готовить, тебя никто не возьмет замуж». Теперь очень нервно реагирую, когда меня пытаются загнать в эти рамки. Я просто человек, и именно так себя ощущаю.
– Как вы сочетаете в себе поэта и журналиста? Ваша профессия не мешает писать стихи? Работая с тестами, порой сложно сохранять оригинальность и не скатываться в штампы.
В журналистике не обязательно мыслить штампами. К счастью, у меня достаточно свободы в тексте. Именно поэтому мне не нравится, например, заниматься видеороликами, которые делаются по определенной схеме. Мне интересен все-таки репортажный текст, который тоже может быть художественным.
Поэзии это мешает только отчасти, с чем вполне можно справляться. Чему это ужасно мешает, так это прозе. Я писала прозу до того, как пошла в журналистику, потом было года полтора перерыва от журналистской работы. И мне бы хотелось писать прозу, но этот канал блокируется полностью.
С поэзией проще, но всегда остается риск скатиться даже не в пропаганду (не в моем случае), а в некую «репортажность», когда из текста уходит музыка, остается только действие.
– А как вообще у вас рождаются стихи?
Это всегда измененное состояние сознания, иначе ничего хорошего не получается. Сначала коплю материал: хожу, думаю, собираю образы и идеи. В последнее время хотя бы записываю их, а раньше они просто проходили в голове и в нужный момент «выползали» наружу. Процесс нелинейный и долгий. Иногда вдохновение приходит уже в работе: есть какая-то мысль, ты ее раскручиваешь сначала искусственно, а потом появляется азарт – и дальше уже тянет само.
– Ваша книга «Я здесь не женщина, я фотоаппарат» – это своего рода пособие для журналистов, как надо писать. У вас настолько простой и искренний язык, такие сильные акценты на деталях – просто невозможно спокойно читать! Что бы вы посоветовали молодым журналистам, коллегам из нашего региона, тем, кто работает с острыми и актуальными темами?
Что касается моей книги, то описанные там события относятся ко времени, когда я работала в небольших, как сейчас говорят, нишевых, СМИ, где мне давали максимальную художественную вольность. Половина репортажей, вошедших в издание, – это больше очерки, эссе, чем репортажи.
Не уверена, что крупные компании, с которыми работаю сейчас, могли бы заинтересоваться такими материалами. На самом деле боюсь разучиться писать неформатные тексты. Когда пишешь по определенному стандарту, «забивается» взгляд. Так что нужно периодически возвращать себе свежесть восприятия.
Что я могу посоветовать коллегам? Работайте через деталь, контрасты, через что-то неочевидное, но характерное. Например, у меня был очерк про бабушку, которая осталась слепой. К ним в село зашли айдаровцы, избили ее. Первое, что мне бросилось в глаза, когда я пришла к ней, – это домик с крышей в цветах итальянского флага. Странно было видеть такое на фоне разрухи.
– Были мысли издать второй том?
Конечно. Но хочется написать не продолжение, а новую книгу. Здесь я просто взяла свои репортажи и объединила их своим биографическим нарративом. Второй раз эта «штука» не прокатит. У нас мемуаристки уже хватает, надо сделать это как-то иначе, но пока не знаю как.
– Есть ли в современной отечественной литературе хорошая проза о событиях, связанных с СВО, или она еще впереди?
Мне сложно судить, я не очень хорошо разбираюсь в прозе, опираюсь просто на свой вкус. Например, очень понравилась повесть Даниила Туленкова «Шторм Z. У вас нет других нас». Еще сейчас хвалят новую книгу Димы Филиппова «Промка», все собираюсь ее прочитать. Из женской прозы очень нравится роман Лены Залесской «Зеленые мили». Трудно оценить его с литературной точки зрения, книга просто попала мне в сердце.
– События, происходящие сегодня, всколыхнули волну в литературе. Появилась так называемая Z‑поэзия. Как вы к ней относитесь?
Помните, в начале 2010‑х в социальных сетях появилось множество подражателей Веры Полозковой (признана в РФ иностранным агентом)? Они тоже были очень популярны. С Z‑поэзией та же ситуация. Это обычный масскульт с девочками, которые пишут про «кровь-любовь». Тут как в теореме Эскобара, где и то, и другое – не то чтобы серьезное искусство. Но и в рамках сегодняшнего масскульта есть прекрасные и талантливые поэты. К примеру, Амир Сабиров, он в 18 лет подписал контракт, сегодня воюет и пишет очень талантливо, самобытно.
– Такое ощущение, что до начала СВО был какой-то провал в литературном творчестве, а сейчас открылось столько имен.
Не было никакого провала. Просто хорошая большая литература не доходила до массового читателя.
– А что можете сказать о литературной жизни Сибири?
Мне близки Кристина Кармалита и Дмитрий Рябов, Антон Метельков из Новосибирска. Вообще Сибирь дала нам Игоря Федоровича Летова – пожалуй, величайшего поэта своего времени.
– Есть ли сегодня проекты, которые помогают молодым литераторам?
Союз писателей России и другие организации пытаются что-то делать: устраивают резиденции, мастерские, скажем, в Переделкино, в Калининградской области. Но я уже вышла из возраста «молодого писателя», поэтому слежу за этим не так пристально.
– В одном из своих интервью вы рассказывали, что не очень любите выступать перед бойцами. Почему так?
Потому что бойцу, пришедшему с боевого задания, уставшему, хочется выдохнуть и отвлечься, подумать о доме, о семье, о жене, ребенке, коте, а тут моя сложносочиненная рефлексия, дающая дополнительное напряжение. Бойцам больше нравится, как мне кажется, когда к ним приезжают музыканты. Хотя, конечно, кому-то мои стихи «заходят», но понятно, что они не для всех. Однажды молодой боец подошел и сказал, что читал меня раньше, еще давно. На самом деле, я ужасно стесняюсь выступать перед бойцами, понимая, что разбережу им сердце и душу, а я не хочу им делать грустнее.
– Сейчас вспомнилось, как одна знакомая мне рассказывала, что ее дедушка-фронтовик не очень любил слушать песни о войне. Даже спустя десятки лет ему было тяжело возвращаться к этой теме.
Знаете, когда с бойцами езжу в машине, намного чаще слышу бодрую попсу, чем какой-нибудь военный рэп.
– Расскажите про Феликса – вашего кота.
Феликс – любовь всей моей жизни. В 2015 году ему было всего три недели: кто-то засунул крохотных котят с едва открывшимися глазами в коробку, заклеил скотчем и выбросил в посадки. Лариса, хозяйка приюта «Мурысин дом» в Луганске, которому я время от времени стараюсь помогать, пошла проверять территорию и услышала тоненькое мяуканье. Она искала, откуда доносится писк, нашла коробку… Котят докормили до того состояния, когда они могли есть корм, и разместили в соцсетях информацию, что малышам нужен пристрой. Я увидела Феликса и сразу поняла: это мой кот. С тех пор мы вместе.
– Анна, спасибо за встречу, за искренний разговор. Ангела-хранителя вам! Передавайте Феликсу большой алтайский привет!
Светлана Костина
Фото автора
