«Ваша служба закончилась», — звучит за кадром голос боевика. Он говорит без вызова, сухо, даже устало, что производит  еще более тяжелое впечатление. Ему веришь.

 На этом запись на затертой пленке обрывается.  Это не кино. В 99-м году кадры с  российскими военнослужащими, попавшими в чеченский плен, облетели всю страну.  Видео изобилует крупными планами — тела убитых, их лица. Еще вчера это были молодые, полные сил и планов ребята. Они погибли от рук тех, кто сегодня —  в роли  «съемочной группы». Не забыли режиссеры-постановщики бойни и о выживших. Их двое, для них – особая, главная роль: назвать несколько имен  и озвучить  число погибших. Число, не соответствующее действительности, выдуманное исключительно для устрашения. Именно этим двоим адресованы слова боевика: «Ваша служба закончилась». Он ставит крест не только на их армейском пути – на жизни. В одном неизвестный оказался прав – в свои части ребята больше не вернулись. Но в живых остались. Чудо? Да не одно.

Худенькие, совсем зеленые парнишки. Оба ранены. Неестественность  их положения сразу бросается в глаза. Если есть более незавидная роль для солдата, то что это за роль?! Говорит только один, второй не роняет ни звука. Тот, что молчит, — наш земляк.

Сильно изменившийся Александр Шерстнев, уроженец Турочака,  сидит напротив меня.  Рассказывает: «Я сказал: делайте что хотите, говорить не буду». Ничего не выдает в этом мужчине того солдатика со старой пленки. Ясные голубые глаза не должны были  измениться, но на записи глаз не видно. В них нет ни смятения, ни боли. Нет печати пережитого. А видели они многое…  Всё, что случилось с ним на пороге миллениума, осталось в прошлом. Но всё, что случилось с ним на пороге миллениума, останется с ним на всю жизнь. В плену Александр провел три месяца. Ему было 19. В плену неизвестности и ожидания пробыла  эти три месяца вся его семья. Мама дважды ездила в Москву на встречу с сыном, прежде чем наконец-то смогла обнять его. Освобожденным оба раза оказывался кто-то другой. «Извините…» Кадры их долгожданного свидания тоже попали тогда во все новостные выпуски.

Это случилось 17 ноября 1999 года. Шел четвертый месяц второй чеченской. Разведвыход. Веденское ущелье. Засада. Ранение. Плен.

— Я этот момент не помню вообще. Видимо, потерял сознание от потери крови. Просто слышу: выстрелы опять. Думал, снится что-то. Открываю глаза – они уже добивают парней. Рядом. Один встал передо мной. Передернул затвор…

Чудо первое. Из двенадцати человек в живых остались двое. Чудо второе. Раненых не щадили, а Сашу почему-то оставили. Еще оставили Кольку — башкирского паренька, который говорил на видео.  

— Я его до этого знать не знал. Он у нас дня три пробыл. Даже не видел его (мы своим отделением маленько отдельно стояли).

Они познакомились в бывшем пункте милиции – первом месте, куда привезли пленников.

— И смех и грех. Заходит ко мне в камеру, говорит: «Побежали!» Ну куда я побегу?!

Одна из пуль попала Александру ниже поясницы и навылет прошла через бедро. На следующий день ее напрасно искал ржавой спицей в ноге какой-то доктор в заброшенной больнице. Эта «операция» еще долго аукалась раненому.

— Физические страдания сильно угнетали?

— Да там как-то об этом не думаешь. Болит – болит, не болит – не болит. Заросло всё без единого лекарства, хотя раны были серьезные. На руке пуля прошла через сустав. На ноге мышца выгнила. Единственное: раздражало, что ходить не мог.

— Работать заставляли?

Тех, кто был в состоянии, да. Я-то не мог. Лежал всё время.

— Чем занимали себя? Думали?

Думал: как заживет — бежать. А куда бежать? Непонятно, где. Везде  их базы.

Условия содержания какие были?

— Какие условия? Сначала нас в камерах держали, потом в каком-то доме под полом (неделю там пролежали). Потом в блиндажах. Какие там условия? Просто на земле.

— Но ведь зима была?

Да какая там зима?

— Ночью все равно холодно. Не мерзли?

— Не помню, чтобы я мерз.

Как к вам относились?

— По-разному. Первые какие-то злобные были. Бои устраивали. Пленников против здоровенных арабов выставляли. Мутузили там вообще… Потом, когда Хаттаб сказал нас не трогать, более или менее стали относиться. Один раз раздобрились, какой-то телефон спутниковый приперли. Пытались до дома дозвониться, но не смогли. Был там один… Сочувствовал, что ли.

История с лидером боевиков Хаттабом – чудо третье. Однажды невольников повезли к нему на допрос. Всё могло закончиться быстро и печально. В логове полевого командира желающих расправиться с пленными  оказалось более чем достаточно. «Ходят: «Я тебя резать буду!», — вспоминает угрозы в свой адрес Александр. Его к арабскому наемнику завели первым: «Он меня поспрашивал. По-русски неплохо говорил. Только некоторые буквы не выговаривал, которых в его языке нет».

Настал черед Кольки. Через некоторое время он вернулся улыбаясь. Радость узника объяснялась просто: Хаттаб, увидев у российского солдата точно такое же увечье, как у него самого, раздобрился (у обоих отсутствовали на руке одни и те же пальцы, Николаю их оторвало в последнем бою). Последовал приказ: «Не трогать!» Висевшая на волоске жизнь ребят снова оказалась спасенной.

А сколько раз их могло убить при обстрелах с нашей стороны! Никто не знал, где именно содержатся пленники. Под пулями его везли и для передачи своим. Но это позже. А пока…

Чем вы питались?

— В основном кашами. Помню, как-то финики притащили в таких здоровых цинковых банках. Штуки три нам закинули. Я там финики первый раз в жизни попробовал. И масло помню в таких же банках. Пальмовое. Невкусное какое-то, неприятное. В каши добавляли. Крупа же. Больше ничего не было. Иногда лепешки закидывали, а так – без хлеба.

— Страшно было?

— Страшно? Не знаю… Нету там такого чувства.

— А какое есть?

— Все же понимают… Три месяца мы уже там отбегали, такое творили… Не знаю, привыкли что ли. Страха точно не было никакого.

Когда меня ранили, подсумок с гранатой оказался подо мной (не был пристегнут спереди), и они его не заметили. В уазике, в котором нас везли с Колькой, я об этой гранате вспомнил. Полез доставать. Он увидел – стал меня по ноге пинать: «Не надо!» Если бы я смог ее достать, взорвал бы даже без сожаления. Он мне не дал этого сделать. Ну, и раненая рука. Просто, знаете, прямо перед этим, недели за три, нам такие фильмы интересные показывали, как там с пленными поступают…

— Смерть была предпочтительней?

— Конечно. С офицерами они вообще не разговаривают — сразу до свидания, просто голову отрезают. При нас двоих казнили.

— На ваших глазах?

— Прямо вот… Контрактники — то же самое. Без разговоров.

— Кошмары не снятся?

— Да нет. Поначалу было, конечно, всякое. А сейчас… Не знаю, может, время… Даже не время – просто повзрослел, всё осознал, переосмыслил.

— Вообще много об этом думаете?

— Я постоянно об этом думаю. Не то что думаю – не покидает мысль: почему он все же остановился?.. И парней, конечно, не забудешь. Это память. Не знаю. По первости-то… Это я сейчас непьющий человек, а раньше… Выпьешь, вроде, полегче. Потом понял, что это всё не то, этим точно горю не поможешь. Не горю, а… Не справишься, в общем,  с этим. Занялся всякими общественными делами. Семья, работа. Не то что я прямо пил, пил, но бывало, конечно.

— Что ваши дети знают об этой истории?

— Они вообще не знают. Я вам больше скажу: никто не знает. Я никому ничего не рассказывал.

— В  родном-то селе наверняка знают. Вас ведь по телевизору показывали…

— Ну, что в плену был, знают. А где? Что? Да и кто об этом помнит? Знают, что награжден.

— Чем награждены?

— Медалью «За отвагу» и Орденом Мужества.

— Но жена  всё знает?..

— Ничего она не знает. Никогда я ей не говорил. Ну, знает, что был, и всё. Она не расспрашивает. Да и не буду я рассказывать.

— А сейчас рассказываете…

— Ну, как-то так (смеется). Не знаю. У нас об этом не говорят. Даже пацанам по молодости не рассказывал.

— Вы закрытый человек?

— Не сказал бы. Нет. Стеснительный раньше был. Я просто такой человек. Я даже медали никогда не надевал. Если только сильно просили — на 9 Мая.  И то стоял с красным лицом…

— В школу не приглашают перед детьми выступить?

— Да приглашали. Я был один раз. Не могу… И форму никогда не надеваю. Не знаю, почему. Не могу.

Вы сильно изменились с тех пор?

— Очень.

— Другой человек?

— Совсем другой.

— Не жалеете, что такой опыт был в вашей жизни?

— Знаете: жалею только о том, что ребят много погибло.

— Что извлекли для себя из той ситуации? Что-то вам это дало?

— Конечно. Я на жизнь вообще по-другому стал смотреть. Понял, что она может оборваться в любой момент. Об этом надо помнить. Иногда цена жизни – пачка сигарет.  

— Что было тяжелее всего?

— Знаете, что самое тяжелое? Я всегда, пока был там, думал, как отреагирует моя матушка. Вот за нее я просто… Понимал, каково ей. Я же ее прекрасно знаю.

Какой вообще информацией располагала  ваша семья?

— Сестра увидела в выпуске новостей. Так и узнали.

— То самое видео?

— Да.

— Какой же ужас они испытали!

— Ну да… Вот так.

Как они это пережили? Не рассказывали?

— Мама у меня учителем всю жизнь проработала. Заслуженный учитель Республики Алтай. Она и так каждого ученика через сердце пропускала, переживала. А тут родной сын. Понятно, что здоровья я у нее отнял…

— Пленные между собой общались?

— Конечно.

— Это не пресекалось?

— Мы же делали вид, что… Они нам книжки умные давали, думали, что мы на философские темы разговариваем.

— Книжки? Какого плана?

— Это было в обязательном порядке. Ислам.

– И вы читали?

— Мало того что читал, я его потом принял. Потому что… Или — всё. Я тогда лютым атеистом был: не верил ни в Бога, ни в черта.

— Вы сделали это под давлением?

— Не то что под давлением. Просто психологически…  Многие там на полном серьёзе начинали верить. Я это видел. И оставались. Уже на их стороне.

Значит, их подход был  действенным?

— Очень действенным, скажу  я вам. Было или/или… Не хочу я. Это, на самом деле, такая тема… Я когда вернулся, первым делом направился к батюшке. Долго к нему ездил, он мне всё объяснил. Лет 20 уже я православный.

— То есть для вас важно было сразу от этого откреститься?

— Да. Это давило. Причем сильно.

— А что батюшка говорил? Что-то можно озвучить?

— Не помню. Не будем об этом. И так я себя иногда чувствую не очень по этому поводу…

— Остался груз?

— Ну да. Это не так просто.

После освобождения (в феврале 2000 года) и лечения в госпитале, где по счастливой случайности Александр встретил того самого Кольку (его вызволили на месяц раньше), он вернулся в родной Турочак. Вскоре женился, но, как оказалось, поспешно, а в свое время  встретил ту самую. Построил дом, работает.  Подрастают две дочки. «Живу спокойно, тихо, никого не трогаю», — подводит черту под рассказом десантник. Но война нет-нет да и отзовется эхом.

— С того времени я уже человек 10 – 15 помог посадить. И всех — на пожизненное. У  меня память на лица. Кого видел, и через 20 лет узнАю. Последний был в 2017-м. Серьезный дядька, полевой командир. Всё с угрозами от него звонили…

— Знают ваш номер?

— Да что, его трудно найти? Разве это проблема? Я пробовал симки каждый день менять. Бесполезно.

— Значит, та история не закончилась?

Для меня точно нет…

— А как сложилась судьба Николая?

— Семья у него. Две дочки тоже. Сварщиком куда-то на севера ездит.

— Вы общаетесь?

— Да. Созваниваемся, переписываемся. Только встретиться пока не удавалось.

.

P.S.: В  том бою в Веденском ущелье близ села Харачой в 1990 году  погиб наш земляк Артем Веселов.

Юлия ЦАЙТЛЕР

от redaktor2

Один комментарий к “У неволи привкус фиников и масла”
  1. Юлия, огромная Вам благодарность за замечательное интервью от меня как от человека, семь лет проживающего в Турочаке. Александра, безусловно, знаю, но заочно. Но настолько с его историей не была знакома. Приятно, что среди односельчан такие люди. Также хочу выразить Вам свое восхищение как коллега — высший пилотаж! Продрало до слез. И впервые не хочется взять интервью самой. Как говорится, тема раскрыта. И бередить больное больше совсем не хочется… Еще раз спасибо!

Добавить комментарий